HerShadow (her_shadow) wrote,
HerShadow
her_shadow

Categories:

Продолжение.



Приехав в Москву, я думал, где мне жить? Знако­мых нет.
Жить в гостинице опасно, да и денег у меня маловато. Решил на ночь выезжать за
город в лес и там ночевать. Спал я на сосновых ветках (стог переменил на
сосновые ветки). В Москве вел себя как заяц. И тут я боялся людей Гречухина,
Несколько раз с до­бивался приема у Шкирятова, но мне сказали, чтобы я все
изложил письменно и передал ему через прием­ную ЦК КПСС. После того я решил
попасть к Кага­новичу, которому, как Наркому тяжмаша, подчи­нялся
Новочеркасский институт. Не добившись при­ема к Шкирятову и Кагановичу, через
приемную ЦК КПСС передал свое заявление на имя т. Сталина с подробным
изложением существа вопроса и уехал из Москвы.



Находясь в поезде по пути в Луганск, думал, что же мне
делать дальше? Где мне дальше скрываться? При­ехав в Луганск и посоветовавшись
со своими товари­щами, с которыми работал вместе в ВЧК-ГПУ, решил уехать в
Митякинскую станицу, хутор Патроновку и там скрываться у надежных людей,
которые меня не раз скрывали во время бандитизма от белобандитов.



Поезд приходил на разъезд Ильенко в 10 часов ве­чера. Было
уже темно. Это меня очень устраивало. Хозяин дома принял меня любезно, но был
удивлен, что я его просил скрыть так же, как он меня скрывал при белобандитах.
Ему, конечно, трудно было понять, почему я оказался в таком положении, Я был
доволен тем, что он мою просьбу принял без колебаний и зая­вил: «Я тебе, Иван
Семенович, верю и думаю, что та­кое у тебя положение временное и скоро все
кончит­ся». Я ночевал в сарае на сене, а днем уходил в густой лес и там
находился до наступления темноты. В лесу я выбрал то место, где скрывался от
белобандитов.



Мысли в голове шли одна за одной. Я вспоминал свой
34-летний путь. Мысленно проходил год за го­дом. Отец мой умер, когда мне было
2 года. Через год вышла мать замуж. Я видел в детстве, как часто изби­вал мою
мать отчим. Детская память крепка. Все это было как будто вчера. Мать умерла,
мне было 8 лет. После чего прошел тяжелый и горький путь. Советская власть.
Вступил в 1919 году в комсомол. Вел ак­тивную борьбу с белобандитами, являясь
уполномо­ченным ВЧК-ГПУ по борьбе с бандитизмом. Сколько раз был на волоске от
смерти! Сколько раз смотрел смерти в глаза. Вот от моего «жилья» в лесу находит­ся
в 15 километрах хутор Камышный, где я поймал командира банды полковника
Федорова. В 5 км - ху­тор Маноцкий, где меня окружали в доме 30 банди­тов. В 8
километрах хутор Елань, где меня окружали 50 белобандитов, и я два часа
отбивался от них, и если бы не подошел отряд Красной Армии, они бы меня убили.
В Гундоровской станице, в хуторе Коро-левка убежал из-под расстрела. Почему же
я при Со­ветской власти, за которую боролся, не щадя своей жизни, нахожусь в
подполье? Все эти эпизоды моей жизни проходили один за другим. По-моему, трудно
самому гениальному писателю все мои переживания изложить на бумаге. И я в то
время проявил мужскую слабость - часами сидел и плакал. Откуда только бра­лись
слезы? Но я слез не стеснялся, так как был один и никто их не видел. Хотя до
этого никогда не плакал и не помню, плакал ли я в детстве.



Беспокоило меня, что жена долгое время не знает, где я.



Руководствуясь не разумом, а чувством, я принял решение,
которое меня могло погубить - выехать в Новочеркасск к семье на один день, а
потом вернуться обратно.



Теперь можно сказать, что в моих действиях в то время - это
была единственная большая ошибка. Но эта ошибка прошла удачно и помогла мне
узнать в Новочеркасске, что меня вызывают в ЦК КПСС. Как говорится - родился в
рубашке.



Приехав в Новочеркасск ночью, я как заяц пришел на
квартиру. Жена была удивлена моему приходу. Сказала, что я делаю глупость, что
мне в Новочеркас­ске очень опасно. В городе говорят, что секретарь Горкома
Дербенев и начальник Горотдела МГБ Талосов сказали, что ты - бывший полковник
царской армии, убил коммуниста Погорелова, снял с него орден Крас­ного Знамени
и теперь выдаешь себя за Погорелова.



Я понял, что сделал большую ошибку, приехав сам в руки к
людям, которые меня хотят уничтожить. Я успокоил жену, что все будет хорошо.
Проживу в Но­вочеркасске только один день, а ночью уеду.



Как только стало светать, мне жена посоветовала залезть в
большой гардероб и там просидеть до ночи. Так я и сделал. До 3-х часов дня все
было спокойно. Вдруг в 3 часа дня на квартиру приезжает второй сек­ретарь
Горкома т. Данилюк. Сидя в гардеробе, я слы­шу мужской голос: «Скажите, где
сейчас Иван Семе­нович?» - обращаясь к жене. Жена дрожащим голо­сом
говорит:  «Я на знаю, где он».  «Не может быть, чтобы вы не знали, где он. Вы
меня не бойтесь. Я спрашиваю потому, что из ЦК КПСС звонили и обяза­ли меня,
чтобы я ему обеспечил выезд в Москву». Жена опять твердо заявила, что она не
знает, где я.



Какое мое было состояние в то время, для каждо­го будет
понятно. После ухода Данилюка, жена мне шепотом сказала, что это был секретарь
Горкома Да­нилюк.



Я Данилюка давно знал как члена партии с 1918 года и
активного участника Гражданской войны. Я к нему от­носился с доверием. После
этого подумал - может быть, это по моему заявлению на имя т. Сталина меня вы­зывают
в Москву?



Я решил, как только наступит ночь, уеду из Ново­черкасска.
Жена тоже мне советовала уезжать немед­ленно.



Вечером, часов в 7-8, опять приехал Данилюк. Я сидел все в
гардеробе. Слышу его разговор с женой. Он ей говорит: «Звонят из Москвы из ЦК
партии каж­дый час и требуют от меня, чтобы я Ивана Семенови­ча разыскал и
направил в Москву, я вижу, что вы мне



не доверяете. Я вас заверяю, что о моей встрече с Ива­ном
Семеновичем никто знать не будет. Меня из Мос­квы об этом предупредили. Если он
мне верит, пусть придет в Горком часов в 11-12 и постучит мне в окно с черного
хода с сада. Я его буду ждать в Горкоме. Если же он мне не доверяет, то пусть
едет в Москву. Я еще раз заявляю, что о встрече никто знать не будет».



Жена опять ему сказала, что ничего не знает, где я, поэтому
ничего мне передать не может, Данилюк ушел. Настала ночь. Я подумал и принял
решение идти к Данилюку. Делая анализ сейчас, можно сказать, что идти к
Данилюку мне не нужно было. Я зашел в кабинет к Данилюку. Он поздоровался со
мной и был рад моему приходу. В этот момент зазвонил телефон. Он взял труб­ку и
стал разговаривать. Когда Данилюк сказал: «Он сидит у меня», - я решил, что
Данилюк подлец и пре­дал меня. Потом он мне говорит: «Возьми трубку, с тобой
будут говорить из ЦК». Я был в таком нервном состоянии, что взял машинально
трубку и услышал одно слово «т. Погорелов». Я по телефону выругался креп­ким
мужским словом и стал говорить: «Да, я Погоре­лов, я вас, сволочей, на боюсь
теперь, о ваших подлых делах сообщил т. Сталину. Можете меня арестовать, я из
Горкома никуда не собираюсь бегать. Приежайте, я вас жду». И после этого
положил трубку.



Потом набросился на Данилюка, стал его ругать отборными
крепкими мужскими словами: «Ты под­лец, ты предатель, ты меня пригласил в
Горком, что­бы меня арестовали! Ты в одной банде с Дербеневым и Таласовым,
теперь вас никого не боюсь, я честный коммунист, а не полковник царской армии,
как обо мне говорят Дербенев и Таласов».



У Данилюка был растерянный вид. Когда я замол­чал, он мне
тихо-тихо стал говорить: «Иван Семено­вич, мне обидно, что ты мне не доверяешь.
Я тебя никому не предал, а ты мне сделал большую неприят­ность, и оскорбляешь
меня. Ведь ты обругал матом и
наговорил грубостей зав. секретариатом т. Сталина. Ты мне сделал
большую неприятность». В этот мо­мент опять телефонный звонок. Данилюк берет
труб­ку и разговаривает: «Что я смогу сделать, если мне т. Погорелов не
доверяет и называет меня предателем. Да, я его тоже успокаиваю, но он ничему не
верит. Хорошо, я ему скажу и передам трубку».



Положив трубку на стол, Данилюк, обращаясь ко мне, говорит:
«Иван Семенович, я тебя прошу мне по­верить, с тобою хочет говорить зав.
секретариатом т. Сталина. Возьми трубку - поговори с ним».



Успокоившись, я взял трубку и слышу: «Т. Погоре­лов, я
понимаю ваше состояние, поэтому не обижа­юсь, что вы меня выругали. По заданию
т. Сталина вы должны немедленно выехать в Москву». Я отве­чаю: «Допустим, что
вы звоните по заданию т. Стали­на, если это так, то я вас прошу дать указание
т. Да­ни люку сделать для моего выезда в Москву все, что я от него потребую».



«Такое указание будет дано. Передайте трубку Данилюку».



Данилюк взял трубку и все время отвечал Поскре­бышеву: «Все
будет сделано».



Потом с Поскребышевым я стал разговаривать опять. Он дал
мне свой телефон, чтобы я ему позво­нил, когда приеду в Москву.



У Данилюка я попросил автомашину с шофером Ваней (фамилию
забыл), бывшим красным партиза­ном и членам партии с 1919 года. Данилюк мне все
сделал. Я попросил его, чтобы о моем отъезде в Моск­ву никто не знал.



Я заехал домой, сообщил жене о своем выезде в Москву. На
автомашине я доехал до Луганска, а отту­да поездом выехал в Москву. Данилюк
оказался чест­ным коммунистом, но то, что я пошел к нему, это был большой риск,
хотя все кончилось очень хорошо.



Приехав в Москву, я позвонил Поскребышеву, ко­торый сказал,
что в Москве Михаил Александрович Шолохов и что он очень меня ждет, остановился
он в гостинице «Националь». Поскребышев спросил у меня, где я остановился. Я
ему сказал, что я только с поез­да. Поскребышев просил сообщить ему, в какой
гости­нице я остановлюсь, но порекомендовал мне лучше быть вместе с М.А.
Шолоховым. Я был безгранично рад, что М.А. Шолохов находится в Москве в безопас­ности.
Намеченный мной план сохранения Шолохова выполняется как нельзя точно.



Я шел в гостиницу «Националь» и думал, как бу­дут
разворачиваться события в Москве. Бесспорно, что мне тут придется встретиться с
Гречухиным. Главное сейчас и основное для меня - доказать, что они со мной
разговаривали и давали чудовищное задание. Все, что мною было намечено -
сделано полностью. Шоло­хов находится в безопасности, я вырвался из когтей
Гречухина, смертельная опасность, которую я испы­тывал так долго - все осталось
позади. Трудно понять все это человеку, который сам не испытал все это. Один
раз в жизни я был под расстрелом, но это я испыты­вал около часа, и когда я
убежал из-под расстрела, все было закончено. Сейчас же, хотя и нахожусь в безо­пасности,
но что будет со мной, если я не докажу, что они со мной разговаривали и давали
задание «разоб­лачить» Шолохова. Ведь свидетелей нет. Я один про­тив их всех.
Все это меня сильно беспокоило.



Гречухин и его приятели будут бесспорно отказы­ваться от
всего и скажут, что они никаких заданий мне не давали, и я буду выглядеть как
провокатор. Если не докажу этого, по-видимому, меня или расстре­ляют, или
посадят в тюрьму. Если будут расследовать мой вопрос честные чекисты, то запись
заместителя Гречухина Эпштейна в моей книжечке - адрес конспи
ративной квартиры, должна
подтвердить мою встре­чу в ними. Что будет, то будет со мной, а главное - то,
что Шолохов теперь спасен от смерти. Это было для меня совершенно бесспорно.
Погибнуть или сидеть в тюрьме за такого человека не жалко. Иду и думаю: они
могут меня расстрелять только за то, что я, дав подписку не разглашать данное
мне задание, а за раз­глашение подлежу расстрелу без суда и следствия, а я,
нарушив чекистский закон, не только разгласил зада­ние, но и сказал о данном
мне задании человеку, кото­рого должен «разоблачить» как контрреволюционера.
Хотя я часто об этом обвинении думал, но твердо был уверен, что оно мне
Гречухиным не будет предъявле­но, так как предъявить его - это
разоблачить себя.



Я вырвался из обстановки, которая грозила мне смертью
каждую минуту, но несмотря на это, я шел в «Националь» в подавленном
настроении.



В гостинице «Националь» меня встретил М.А. Шо­лохов. Когда
Шолохов увидел меня, он был удивлен и растерян. Поцеловал, обнял, крепко пожал
мне руку, а потом, подняв свою большую и особо отличную от всех голову,
улыбаясь, сказал мне: «Ваня, я боялся, что ты до Москвы не доедешь. Я боялся,
что они тебя «спрячут» подальше. Ну, что же, я очень рад твоему проезду». В
номере с ним были Василий Михайлович Кудашев и Петр Кузьмич Луговой. Они меня
также встретили радушно и приветливо.



М.А. Шолохов попросил меня рассказать, как я ехал в Москву.
Я рассказал подробно, как доехал. После этого М.А. Шолохов рассказал мне, как
они ехали в Москву. Вот что осталось у меня в памяти от этого рассказа. М.А.
Шолохов получил анонимное письмо, в котором было написано: «Дорогой Михаил
Алексан­дрович, мне поручили вас убить. Я вас об этом пре­дупреждаю, и вам
необходимо немедленно уехать из Вешенской. Я сам погибну, но вас никогда не
убью». Когда мне рассказал это М.А. Шолохов, я еще раз
убедился, что мои догадки о
плане Гречухина были правильные. Я в Ростове Луговому говорил, что как только я
приеду в Вешенскую, М.А. Шолохова убьют, а меня сделают убийцей его. Получив
это письмо, М.А. Шолохов, посоветовавшись с семьей и Луговым, при­нял решение
ночью на автомашина вместе с Луговым выехать из Вешенской в Воронежскую
область, там сесть на поезд и выехать в Москву. Так М.А. Шолохов вместе с
Луговым приехали в Москву.



М.А. Шолохов в Москве был принят Сталиным, которому он
рассказал об анонимном письме и о зада­нии, которое мне дали в Ростове. И.В.
Сталин после беседы с М.А. Шолоховым дал указание разыскать меня и вызвать в
Москву.



Итак, я стал ждать в Москве в гостинице «Нацио­наль». Я
избавился от того, что меня может поймать Гречухин и убить, но меня каждый день
беспокоило одно - как я докажу свою правоту?



В гостинице «Националь» мы ждали разбора на­шего дела почти
три недели. М.А. Шолохов звонил несколько раз Поскребышеву и спрашивал у него,
ког­да будет разбираться дело?



Наконец, 4 ноября 1938 года нас с М.А. Шолохо­вым к 4 часам
дня вызвали в Кремль. М.А. Шолохов был очень доволен вызовом в Кремль. Когда он
сооб­щил мне, что нам с ним нужно идти в Кремль, я силь­но волновался, но мне
не хотелось показать М.А. Шо­лохову, Луговому и Кудашеву, что я волнуюсь, и все
делал, чтобы они мое волнение не заметили. Я улы­бался, шутил.



Когда мы дошли до Мавзолея, М.А. Шолохов запел тихо-тихо:
«Ой, да вы морозы». Я молчал. Он мне говорит: «Ваня, подтяни тихонько». Я это
не помню, но Михаил Александрович потом мне говорил, что я его за это выругал.
Может быть, это и было. Но когда я шел в Кремль, я думал только об одном - не
сделают ли меня провокатором? Сейчас должен решиться мой вопрос о жизни и
смерти, честный я коммунист или провокатор? А Михаил Александрович хотел, чтобы
я в таком состоянии пел песни. Он, по-видимому, хо­тел меня этим подбодрить.



Мы пришли в кабинет Поскребышева - он был один. Поскребышев
отвел нас в приемную. Через 2-3 мину­ты к нам на стол поставили фрукты,
бутерброды и чай. Михаил Александрович меня заставлял кушать, а я молчал и
ничего ему не говорил. Он, по-видимому, видел, что я сильно волнуюсь - стал
меня подбадри­вать и опять заставлял покушать. В это время у меня во рту все
пересохло, и я выпил стакан чаю вместе с ним. Потом в приемную зашли Гречухин,
Эпштейн, начальник райотдела МГБ Вешенского района Луди-щев и еще кто-то, не
помню. Как только они зашли и сели на противоположной сторона стола, Михаил
Алек­сандрович, как все равно укусила оса, - он вскочил и быстро пошел к
Поскребышеву. Вернувшись от По­скребышева, он сказал мне: «Я сказал
Поскребышеву, зачем он нас посадил вместе со сволочами? Но хоро­шо, что нас
через 2 минуты позовут. Разбирать наше дело будет т. Сталин».



После этого сообщения у меня по спине пошли му­рашки.
Действительно, через 2 минуты нас позвали. Гречухин со своими людьми пошел
вперёд, а мы с Михаилом Александровичем - за ними.



Когда мы зашли в кабинет т. Сталина, он был один. Я заметил
что т. Сталин с Гречухиным и его людьми даже не поздоровался на их приветствия.
С М.А. Шо­лоховым Сталин тепло поздоровался и посадил его на стул. Я растерялся
и стоял, не знал, где мне сесть. Мне не хотелось садиться рядом с Гречухиным.
Тов. Сталин спрашивает у Михаила Александровича: «А где т. Погорелов?». Он
указал на меня. Тов. Сталин поздоровался со мной и предложил, чтобы я садился
рядом с Михаилом Александровичем. В этот момент из другой двери зашли члены
Политбюро. Сталин по-



чти все время стоял или ходил. Сталин, обращаясь к Михаилу
Александровичу, сказал: «Доложите, Миха­ил Александрович - послушаем вас».
Шолохов М.А. поднялся и сказал: «То, что я вам рассказал, я боль­ше ничего не
могу сказать. По-моему, по этому делу должен доложить т. Погорелов». Сталин,
обращаясь ко мне, сказал: «Тогда доложите вы, т. Погоролов». Я очень волновался
и боялся, что все не скажу, но я знал, что мне придется выступать. Никаких
конспек­тов у меня не было, и я еще до прихода сюда решил, чтобы ни чего не
упустить, - говорить все по порядку, как происходили события.



Я поднялся и стал рассказывать подробно, как было дело.
Говорил я первый раз минут 40. Когда я гово­рил, ко мне подошел вплотную Сталин,
он вниматель­но слушал и смотрел мне прямо в глаза, а я смотрел прямо ему в
глаза. Он все время ходил. Отдельные факты из моего выступления, он подходил к
столу, записывал особым толстым карандашом и округлял записанное. Потом опять
подходил ко мне, смотрел мне в глаза и слушал. Когда я закончил, он у меня
спросил: «Все?». После этого повернулся к Гречухину и сказал: «Гречухин».
Гречухин поднялся и стал гово­рить, что он мне никакого задания не давал, что
это провокация. Потом стал приводить цифры по Вешенс-кому району, что там плохо
в колхозах, плохой уро­жай, большой падеж скота и т.д., что Шолохов М.А. -член
Райкома и должен отвечать за это.



Сталин ему на это сказал: «Это к делу не относит­ся. При
чем тут Шолохов? Евдокимов ко мне два раза приходил и требовал санкции на арест
Шолохова за то, что он разговаривает с бывшими белогвардейца­ми. Я Евдокимову
сказал, что он ничего не понимает ни в политике, ни в жизни. Как же писатель
должен писать о белогвардейцах и не знать, чем они дышат?».



Больше Гречухину Сталин говорить не дал. Потом дали слово
Эпштейну. Эпштейн, как и Гречухин, сказал, что они со мной никогда не говорили
и не вызы­вали, и что это все провокация.



В это время я вспомнил про свою записную книжку и
машинально поднял руку. Сталин в это время стоял около меня. Он, обращаясь к
Эпштейну, сказал: «По­дождите. Что вы хотели сказать, т. Погорелов?». Я под­нялся
и стал говорить: «Тов. Сталин, они вам неправду говорят, что они со мной не
встречались, и делают меня провокатором. У меня вот книжечка, в которой рукой
Эпштейна написан адрес конспиративной квартиры, где я встречался с Эпштейном».
Сталин подошел ко мне и попросил книжечку. Взял, посмотрел внимательно, что там
написано, и сказал, обращаясь ко мне: «Нам давно известно, что они говорят
неправду» и пошел с книжеч­кой к Эпштейну. Подойдя к Эпштейну, он зло и повы­шенным
тоном сказал ему: «Вы не финьтите, правду говорите. Правильно говорил т.
Погорелов или нет - от­вечайте». Эпштейн побелел и молчал. «Я вас спраши­ваю -
отвечайте: правильно говорил т. Погорелов?». Эпштейн долго молчал, потом
сказал: «Т. Погорелов го­ворил правду». Сталин: «Значит, вы с Гречухиным го­ворили
неправду?». Эпштейн ответил: «Да».



После этого Сталин подошел к столу и стал читать мои очень
хорошие характеристики. Я не понимал, что это за характеристики? После
характеристик он зачитал мою подписку, которую я дал Гречухину. Я был удивлен и
в то же время безгранично был рад, что я теперь не провокатор. Совершилось то,
за что я смертельно боялся, начиная Ростова и за все время моего пребывания в
гостинице «Националь». Какую я радость испытывал - трудно передать словами. В
это время я стал так потеть, как будто на меня кто-то лил воду на голову, а она
бежала по лицу. Сразу сильно ослаб. Что значит - снять сильное напряжение нервной
системы! Еще раз меня убедило, что Гречухин и его компания - липовые чекисты.
Как можно допустить, чтобы подписка осталась целой?



Прочитав мою подписку, Сталин спросил Ежова, почему Вы
берете такие подписки: «В случае разгла­шения данного задания подлежу расстрелу
без суда и следствия. Это не подписка, а запугивание людей». Ежов встал и, как
школьник, стал диктовать, какие берутся подписки. Путался и несколько раз
повторял одно и то же.



Сталин спросил: «Значит, эта подписка неправиль­ная?». Ежов
ответил, что она неправильная. Сталин стал ругать Ежова, который стоял руки по
швам: «Я сколько раз говорил и предупреждал, что избиваются лучшие люди, но вы
ничего не делаете, чтобы прекра­тить это безобразие».



После этого выступил Молотов и, обращаясь ко мне, сказал:
«Мне непонятно, почему вы, товарищ Погоре­лов, как чекист запаса не сообщили об
этой истории т. Ежову? Ваше такое поведение мне непонятно». Я поднялся и хотел
ему ответить. Сталин подошел к Молотову и, не дожидаясь моего ответа, сказал:
«Что тебе тут, Молотов, непонятно? Человека запугали, взяли какую-то дикую
подписку. Погорелов правильно де­лал, что никому не доверял. Встань ты на его
место. Ты тоже никому бы не доверял. Погорелов действовал правильно».



После выступления Сталина я ответил Молотову.



После выступил Михаил Александрович и с возму­щением
говорил о поведении Евдокимова и по выступ­лению Гречухина по Вешенскому
району.



После этого Сталин сказал: «Есть предложение кон­чать. Все
ясно. Вас много - он один, у него выходит, у вас не выходит. По глазам видно:
т. Погорелов -честный человек, по глазам видно - честно говорил. Тов. Погорелов
показал себя в гражданскую войну. На груди у него сияет орден Красного Знамени.
Он показал себя и в мирных условиях. Все. Можете быть свободны».



Гречухин со своими людьми поднялся и стал уходить. Ми тоже
поднялись с М.А. Шолоховым, но нам Сталин сказал: «Михаил Александрович, и вы,
т. Погорелов, останьтесь». Когда они ушли, Сталин спро­сил нас с М.А.
Шолоховым: «Что вы можете еще до­бавить?» М.А. Шолохов сказал, что он ничего
доба­вить не может. Я сказал: «В Новочеркасске исключили и посадили до 100
человек коммунистов, и я знаю мно­гих как честных коммунистов, поэтому прошу
вас, т. Сталин, дать указание разобраться с этими коммунис­тами». Сталин сказал
мне, что это правильно, и ука­зание будет такое дано.



Сталин попрощался с М.А. Шолоховым и со мной, потом
обратился ко мне и сказал: «Ваши действия были правильны, и если у вас что
случится в будущем, об­ращайтесь ко мне лично. Хорошо, что вы не струси­ли, а
то они бы вас запрятали и уничтожали».



Мне было приятно слушать эти слова т. Сталина.



Я, М.А. Шолохов и П.К. Луговой вышли из Крем­ля и пошли в
гостиницу «Националь». Когда мы шли по Красной площади, мне М.А. Шолохов, а ему
вто­рил П.К. Луговой, сказали: «Ваня, ты выступал пре­красно и логично, но
почему ты на вопрос Молотова «почему ты, как чекист, не написал Ежову», -
ответил: «Я ему не доверяю». Как же это ты не доверяешь члену Политбюро и
наркому НКВД? Это ты сделал непрости­тельную глупость». Я сказал им: «Я так не
говорил. Я сказал - не доверяю аппарату Ежова». М.А. Шолохов мне сказал: «Нет,
ты сказал, что не доверяешь Ежову. Это ты сказал глупость». Через месяц после
разбора нашего вопроса Ежов был снят работы. Когда мы встре­тились с М.А.
Шолоховым, я, шутя, ему сказал: «Ты меня ругаешь за то, что я выразил недоверие
Ежову, оказывается, я был прав». М.А. Шолохов рассмеялся и тоже в шутливом тоне
сказал: «Теперь я тоже могу сказать, что твое заявление было правильным».



Мы пришли в гостиницу «Националь», нас встре­тил В.М.
Кудашев. Обращаясь к М.А. Шолохову, он спросил: «Ну, Миша, как дела?». М.А.
Шолохов ему, улыбаясь, ответил: «Вася, все в порядке. Ваня высту­пал очень
хорошо, но в одном места сделал осечку». И рассказал ему, в чем осечка, а
осечка была с Ежовым. Несмотря на то, что я остался победителем, я чув­ствовал
себя очень плохо. Заказали обед, сидели все за столом. М.А. Шолохов, сидя за
столом, рассказы­вал, как проходило заседание. Я чувствовал себя пло­хо и
боялся, что в присутствии М.А. Шолохова, Луго­вого и Кудашева заплачу и опозорю
себя как мужчи­на. Я тихонько вышел из-за стола, вышел из гостиницы и пошел к
Большому театру в садик. В это время мне хотелось побыть одному. Пришел в
сквер, сел на ла­вочку и стал вспоминать все, что у меня было за пос­ледние два
месяца. Я посидел на лавочке около часа. Вдруг ко мне не подходит, а подбегает
В.М. Кудашев и с возмущением мне говорит:  
«Ваня, что ты сделал! Это же безобразие! Почему ты втихую ушел из гости­ницы?
Миша волнуется. Меня и Петра Лугового руга­ет на чем свет стоит. Почему вы
допустили, что Вани нет? Может быть, его уже схватили. Пошли скорее в
гостиницу». Мы с В.М. Кудашевым пошли в гостини­цу. Когда мы вошли, на меня
буквально набросился М.А. Шолохов. Он меня крепко ругал. Я ему сказал: «Михаил Александрович,  за что ты меня ругаешь? После всего, что было
сегодня, мне хотелось побыть одному.  Мне
было стыдно, что я в присутствия вас мог заплакать.  Ведь я все же мужчина.  И не тоже мужчине плакать. Я виноват, но
иначе я не мог сде­лать». М.А. Шолохов посмотрел на меня ласково и сказал:
«Ваня, ну ладно. Садись и давай обедать». Взял меня под руку, посадил около
себя, обнял и поцело­вал. По-видимому, он понял мое тяжелое нервное со­стояние.
Когда мы обедали он ко мне относился вни­мательно и ласково.



Мне М.А. Шолохов сказал: 
«Ваня, я послал теле­граммы Марии Петровне и Вере Даниловне, что наше
дало закончилось очень хорошо». 5 ноября мы выеха­ли домой. До Миллерово мы
ехали вместе с М.А. Шо­лоховым и Луговым. В Миллерово они сошли с поезда и
поехали в Вешенскую, а я поехал в Новочеркасск.



Когда я приехал в Новочеркасск, мне уже была представлена
новая квартира, жену восстановила на работе. Через пять дней было объявлено в
газете, что сообщение Дербенева - секретаря Горкома, и Таласова -
начальника Горотдела МГБ - является клеветой.



Так я стал полноправным членом партии и был реа­билитирован
перед коммунистами г. Новочеркасска.



Дорогой Михаил Александрович! Вот все, что у меня осталось
в памяти. Прошло 22 года, как это было. Теперь можно сделать трезвый анализ
всего происшед­шего. Ты не только боролся за линию большевистской партии, как
писатель, но ты за нее боролся как член большевистской великой партии. Разве
кто знает, что по твоим сигналам исправлялась линия партии на Се­верном
Кавказе? Разве кто знает, что ты боролся про­тив перегибов, направленных на
обозление казаков против Советской власти? Сколько раз по твоим сиг­налам ЦК
КПСС исправлял ошибки, вернее, не ошиб­ки, а вражескую деятельность отдельных
руководите­лей. Аресты Лугового, Логачева и Красюкова - это все делалось для
твоей дискриминации. Наше дело -это одна цепь - дискредитировать тебя и не дать
воз­можности тебе проводить твердую большевистскую линию. Несмотря ни на какие
авантюры, ты проводил как большевик твердую и последовательную линию нашей
великой Коммунистической партии. Эту сторо­ну твоей богатой жизни никто не
отражал, но история это отметит и обязана отметить.



Я горжусь тем, что я спас для нашей Родины твою жизнь, но в
то же время я тебе миллион раз благода­рен, что ты спас и мне жизнь. Будем же,
дорогой Михайл Александрович, жить и работать для блага на­шей могучей и
великой Родины.



На своем пятидесятилетнем юбилее ты сказал: «Ваня Погорелов
мой друг и товарищ, да, пожалуй, больше чем друг и товарищ». Будем же до конца
на­шей жизни больше, чем друзьями и товарищами.



Я тебе, дорогой Михаил Александрович, желаю от всей души,
от всего сердца самого лучшего. Желаю здоровья и успехов в твоих творческих
делах.



Целую, обнимаю крепко, крепко.



 



10.02.61 г., Погорелов. Из архива Г.В. Губанова<span

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments